Весь день сеялась нудная изморось, но Головастенко миновал полуземлянку-полушалаш, в котором жил, и устроился в сторонке на раскоряченных корнях шатровой, сосны. Под ней было сухо, и у ног теплился костерок, и он, примостив на сдвинутых коленях котелок с пшенным кулешом, принялся за ужин.
Полушалаш ему осточертел, и не только стоном раненых, тяжелым запахом гнойных ран и йодоформа. Больше раздражали и угнетали разговоры то о пайке, который сегодня убавили опять, и вместо трех раз в день, покормили дважды, то о положении окруженных со всевозможными прогнозами, и он уже подумывал, а не последовать ли ему примеру комиссара полка.
Сегодня, ожидая очереди на перевязку, он столкнулся с ним у входа в палатку, где работали медсестра и врачи. Его культю уже перевязали, и она покоилась на косынке у груди, сверкая свежим бинтом и червонным пятаком проступившей крови, батальонный комиссар его узнал и, ответив на приветствие кивком головы, скользнул взглядом по его руке, тоже висящей на марлевой повязке.
— Сюда? — показал большим пальцем руки через плечо на палатку и, как показалось Головастенко, небрежно усмехнулся. — Ну, бывай, младший лейтенант, поправляйся, — и ладонь здоровой руки бросил к козырьку фуражки. — Прощай!
— А вы докуда? — не удержался он.
— В полк, Головастенко, туго там!.. — и, нахмурившись, зашагал по тропке к проселку.
Чудной, не понял его сразу Остап, отвоевал свое — остался без кисти, да и она еще кровит, а он под огонь опять! Жизнь, что ли, не мила?
Тогда не ответил на свой вопрос — только что пронесся слушок, что из Москвы каким-то образом получен приказ выходить из окружения, потому как оборону столицы укрепили и туда подтянули свежие войска, и что их командование теперь к намеченному участку прорыва стягивает силы, и Головастенко, как утопающий за соломинку, ухватился за мелькнувшую надежду живым вырваться из этой сечи, а что будет потом, думать не хотел.
Хуже не станет, верил он.
Но к вечеру раненые заговорили уже о другом, мол, немцы потеснили наших опять, но уже со стороны Вязьмы, потому туда и перебрасывали на помощь какие-то подразделения с западного участка, и это походило на правду — стрельба с той стороны слышалась отчетливее и временами можно было даже разобрать отдельные выстрелы орудий и разрывы снарядов, и Головастенко приуныл.
А что ждет их всех, если немцы прорвут оборону и ринутся в тылы? Плен? Смерть?
О немецком плене он кое-что знал. Помнил и рассказы отца, отведавшего неметчину еще в империалистическую — два долгих года батрачил тот свинарем в Пруссии на какого-то барона, в свинарнике и спал, и ел, украдкой прихватывая от свиного рациона. Свежи были и другие истории, услышанные от бойцов, что попали в плен под Смоленском, бежали во время этапа и вышли к своим из окружения под Ельней.
— Для фашистов мы хуже собак, — в один голос заверяли они. — Не кормят, избивают ни за что, а раненых пристреливают!..
