Капитан Коршевой

На батальонный наблюдательный пункт, устроенный в просторном окопе с перекрытием в два наката и с уже установленным телефоном, Коршевой явился лишь на рассвете, убедившись, что все роты зарылись в землю и наскоро соорудили землянки. Сняв тяжелую от сырости шинель и накинув ее на плечи, он присел в углу на кучу лапника, привалившись спиной к стенке. Ныли в разбитых, заляпанных грязью сапогах вытянутые ноги, захотелось разуться, да вот портянки хоть выжимай, а просушить их негде. Шумела голова. Под набрякшими веками резало так, будто сыпануло туда пригоршню пыли. Подумал он: избавиться от всего можно только одним — отдыхом. Но по заведенной давно привычке стал перебирать в памяти минувший день: все ли проверил, все ли, что возможно, сделал и предусмотрел... И не заметил, как провалился в бездну,— свесил набок голову, не успев по обыкновению предупредить бодрствующего телефониста, чтобы тот, в случае чего, сразу же разбудил.

Встрепенулся   он   от   писка   занывшего   зуммера.

— А-а? Кто там? — тревожно спросил телефониста, прижавшего к уху трубку.

— Та дремайте, дремайте, товарищ капитан, це Сашко из полка линию проверяе!..

Коршевой в сердцах помянул господа бога, вынул из кармашка брюк часы и в окопном сумраке наступающего рассвета глянул на циферблат. Оказалось, спал он без малого час.

—  Никто не спрашивал? — зевнул он.

—  Ни-и, усе дрыхнуть, а нимца ще нема...

Что ж, тогда и добрать малость не грех, вздохнул Коршевой, сползая спиной по стенке и укладываясь поудобнее на лапнике. Прикрыв глаза, он зевнул опять, успев подумать, что вот и наступил очередной день октября, по-осеннему мокрый, ветреный и холодный, и уже во сне, улыбаясь, шевельнул пышными усами, увидел родные привольные Моздокские степи и любимый притерский лес.

...Уже рассвело, когда он, поеживаясь от сырого ветра, торопливо вышел за свой баз с двустволкой   за  плечом. Найда, опередив его, махнула   к  зарослям терновника и барбариса, темневшим у леса по-над Тереком, и он невольно прибавил шаг, не в силах сдержать охотничьего азарта. Правда, трещала голова от вчерашнего застолья, и тут он был бессилен. Отец встречал приехавшего в отпуск после финской сына-командира, орденоносца. В хату потянулись родственники, соседи и друзья Тихона со всей станицы, и он — уже не Тишка, а Тихон Порфирьич — лишь успевал прикладываться к стакану с добрым отцовским вином, в который батя, довольный почестями, что оказывают сыну-герою станичники, все подливал и подливал.

Ничего-о, думал Тихон, голова проветрится, стоит по свежему воздуху немного побродить, а лучше того вылечит Терек-батюшка, ворчливый и добрый, как родной отец, по которому соскучился, и обо всем забудешь, продираясь за Найдой сквозь колючий терновник, унизанный сизыми ягодами. И правда, боль в голове скоро отпустила, а как увидел потянувшую по траве за фазаном Найду, забыл обо всем. Зная, что птица хитра и стойку собаки в позднюю осень выдерживает редко, он обежал клин кустарника. Фазан штопором взвился вверх, вспыхнув всеми цветами радуги, и Тихон, раскрыв от радости и удивления усатый рот, опустил стволами вниз вскинутую было двустволку.

—  Ах же горазд, чертяка, ах же молодец!..— блеснул глазами Тихон.