Отзывчивость

Пулеметчики «от пуза налупились», а сердобольные хозяева потчевали их еще мясными щами, вареной картошкой, медом и молоком.

Правда, едва случалось оказаться близ любого села, жители сами старались накормить уставших и голодных бойцов, а уж когда Сашка вспоминал о разине-поваре, бог весть где запропастившемся, и с обидой и безнадежным вздохом закатывал под лоб глаза, женщины несли бойцам еду и про запас, и слушать не хотели, когда кто-либо отказывался.

Вот и у Домнино хозяева им кое-что подкинули в дорогу. Это «кое-что» лежало в набитых вещмешках на повозке, и теперь, когда подносчик патронов Смурин, или дядя Вася, как называли его во взводе пулеметчики, принес в котелках кашу и по куску хлеба, поглядывая маленькими, цепкими глазами на командира, мол, не добавить ли к приварку, Сашка с упреком развел руками.

—  Дядь Вася, ты в расчете вроде как завхоз по совместительству, сам должен соображать, что, когда и сколько пристегнуть!

Смурин не ответил, и это никого не удивило — он вообще помалкивал, что бы ни произошло, а если и говорил, то не более нескольких слов, с раздумьем, с паузами. Разговаривали с ним больше тоном приказа, убедившись уже, что тут дядя Вася ждать себя не заставит. Он и сейчас, что-то пошептав себе под нос, молча принялся за дело.

В приварок они «пристегнули» по паре вкрутую сваренных яичек, по шматку сала, луковицы. А запивали завтрак речной водицей с гречишным медом.

—  Картохи бы ишо испечь,— вдруг проронил Смурин, ни на кого не глядя — в тылу, на повозке у них лежал до отказа набитый вещмешок, и он готов был, пока затишье, отправиться туда, но командир расчета не повел и   ухом.

—  Плохо хаваешь, Серега,— сказал он своему помощнику, Рябухину, увидев, что тот оставил кусок сала и горбушку хлеба, завернув недоеденное в застиранный, но чистый носовой платок и сунув сверток в карман.

—  Не хочу...— смутился Сережка, заливаясь краской, точно уличили его в чем-то непростительном, и вдруг признался: — Когда становится в бою страшно, говорят, хорошо что-нибудь пожевать, мол, отвлекает. Честное слово!..

—  Да ну-у?..— встрепенулся Смурин и, поверив Сережке, запустил руку в вещмешок.

—  Ну и олень ты, Серега!..— рассмеялся Сашка.— Страх надо злостью вышибать!.. Бьет, скажем, по тебе фашист, а ты ему скажи, хоть и не услышит: брешешь, падла, все равно тебе пасть разорву! И разорвешь, потому как сильнее его духом станешь. А ты — жратву на подмогу оставляешь, когда и так в самом силы кот наплакал. Лопай все, а мало станет, дядя Вася подкинет!

Сережка не противился. Раз говорит сержант, значит, так все и есть, не зря же у него глаза кровью наливаются во время боя и зубы скрипят, будто ставни на окнах под ветром. Потому и очереди по фашистам приходятся в цель, вот и недосуг ему о страхе думать, рассуждал Сережка, влюбленно поглядывая на командира.

А что он сам, помощник наводчика? Лежит себе рядом с пулеметом да ленту расправляет, чтобы в приемнике патрон не перекосило! И не видит ничего. А приподнимет голову, чтобы вперед взглянуть, сразу же получит от сержанта подзатыльник, мол, жить, что ли, надоело, что выставляешься?!