О трусости Коршевой много не рассуждал.
— Трус — тот же предатель,— категорично решил он раз и навсегда,— потому и нет места ему промеж моих геройских бойцов! — и переубедить его в этом, подыскав какое-то оправдание смалодушничавшему, было невозможно, и только кровью своей мог такой человек смыть свой позор.
Серховцов тоже знал комбата. Когда комиссар с командиром полка сказали, что временно ему придется пойти в батальон Коршевого, он не скрыл радости. Не по душе было ему, строевому политработнику, возиться с бумагами и всякими отчетами, торчать в штабе на совещаниях и проводить их с комсомольцами самому. Но дело делал, не отлынивая, быстро, точно, в срок. За это его хвалило не раз командование полка. С людьми работа ему была ближе. Он свыкся с ней и полюбил ее еще до войны, когда был политруком стрелковой роты. А став комсоргом в новой части, верил, что рано или поздно вернется в строй.
В блиндаже, «пропустив за совместную службу» по трети кружки разведенного спирта, выпрошенного ординарцем Шебу«ковым у военфельдшера, и сидя за котелками дымящейся гречки с мясом, они: довольно поглядывали друг на друга. Молчали. И не потому, что не о чем было говорить. Один — получил комиссара, притом подходящего, другой — место, о котором мечтал, с боевым комбатом. Каждого это а остальное, считали, придет само собой в положенное время.
— Может, соснешь, пока немцы позволяют? — отказываясь от предложенной Серховцовым папиросы и закуривая трубку, предложил Коршевой.
— Не-ет, я ночью малость прикорнул,— благодарно отозвался тот.— Вот побриться побреюсь, а то оброс, как арестант!
— Цей голыш в мой огород?
— Понимай как знаешь,— улыбнулся Серховцов и полез в вещмешок за бритвенным прибором.
Хмыкнув, Коршевой крутнул головой, мол, не было указчика, так нот прислали, и его рыжеватые усы затряслись в тихом смехе. Что ж, придется с комиссара брать пример!
