Рукопашная

Кирилл сидел верхом на патронном ящике, поставленном на попа в окопе, перекрытом, как и у ротного, в один накат, и не торопясь свертывал цигарку, когда увидел заглянувшую к нему сестру.

— Надька?! Ты как тут очутилась? i— Делать пока нечего,  вот и пришла,— заулыбалась Надежда.— Было  два  легкораненых — и  те  после  перевязки вернулись в окопы...

—  Гляди, увидит Якорьков...

—  Плевать! Пусть в роте распоряжается, у меня свое начальство... Как вы тут? — она спрыгнула из мелкого хода сообщения в окоп, сняла с плеча санитарную сумку и присела в углу на патронный ящик.

—  Сама видишь: сидим и курим, и песенки поем!

—  А если правду?

—  О ней и говорю. Дураки фрицы — лупят и лупят по опушке и перелеску, где никого нет. А все почему? Якорьков учел их тупую философию, мол, оборону следует располагать по опушке лесных массивов и перелесков. Вот и занял ротой скат бугра по кустарнику. Они, кустики-то, редковаты, листву сбросили — просматриваются насквозь. Немцам и невдомек, что тут-то и проходит оборона...

—  Хвастунишка!..— рассердилась Надежда, и ее сероватые глаза потемнели.— Думаешь, так они и не разгадают?

Кирилл улыбаться перестал — сестра права. Дзот на участке Зураба немцы обнаружили. Ладно еще, артиллеристы отогнали бронетранспортер-корректировщик, а другую машину сожгли. Теперь немецкие батареи бьют наугад. Хорохорился же он, чтобы не волновать сестру раньше времени.

—  Писем давно нет,— со вздохом перевела она разговор  на другое.— Как там мама?

—  Она, наверняка, думает о нас...— закуривая и об-волокиваясь выпущенным дымом, проговорил Кирилл.— А писем нет потому, что отступали...

—  Ага...— согласилась Надежда и, опустив локти на сдвинутые колени, испачканные грязью (где-то ползала! — подумал брат), положила на ладони маленький подбородок.

Стройную, с нежной, будто мраморной кожей, ее можно было бы назвать красивой, если б не чуть угловатый лоб, который она старалась прикрыть прядями густых волос. Притягивали ее глаза: большие, сероватые, горячие и нетерпеливые,  все видящие и замечающие.

Нравилась она в полку многим, но в открытую за ней ухаживать никто не решался. То ли побаивались брата, то ли остерегались ее саму — уж больно пряма и остра, не в пример Кириллу, была на язык и в обиду себя никому не давала. Не было избранника и у нее, хотя она внимательнее, чем к другим, присматривалась к Якорькову и Хизанашвили.  Словом,   ко   всем  она  относилась   ровно, любила поболтать, позубоскалить. Это создало ей у бойцов, все знающих и видящих, надежный авторитет. Они всегда были рады ее появлению в окопах или землянках, старались чем-либо услужить, и Надя принимала их заботу как должное, не задумываясь.

Она немного слукавила брату, сказав, что пришла лишь потому, что на медпункте делать нечего — просто не видела его уже два дня, не удержалась, сознавая, что если не повидаться теперь, пока на передовой тихо, то потом, может, будет не до этого.

—  Я тут кое-что постирала,— заговорила она, расстегивая кармашек санитарной сумки и вытаскивая пару носовых платков и подворотнички.— Снимай гимнастерку, я  пришью чистый!

—  Спасибо,— согласился Кирилл.

—  Ты шинель-то накинь, не лето, — предупредила Надежда.

Она достала из сумки иголку с ниткой, оторвала желтовато-серую полоску подворотничка. Приладив к гимнастерке чистый, только начала пришивать, как услышала визг приближающегося снаряда, замерла, втянув голову в плечи. Снаряд до окопа не долетел, разорвался в полусотне метров. За ним там же упало еще несколько. Надежда и Кирилл решили, что немцы выпустили эти снаряды для порядка, желая показать, что спокойствия и отдыха до следующей атаки  не будет.

—  Кончай пришивать,— поднимаясь с биноклем на ступеньки окопа, обеспокоенно проговорил Кирилл.— Да побыстрее уходи!..

Надежда не торопилась. До медпункта было с полкилометра. Туда добраться через перелесок особого труда не составляло, а она надеялась еще,, что немецкие снаряды залетели сюда случайно. Тогда ей можно будет еще немного побыть с братом. Но обстрел дзотов продолжался, снаряды терзали землю и по кустарнику, где находились окопы, затем опять по опушке перелеска, что была за спиной. Бойцам пришлось забраться в норы, и никто не знал, когда и чем кончится начатая кутерьма.

—  Ну как ты теперь пойдешь?! — надевая гимнастерку и шинель, обеспокоенно взглянул на сестру Кирилл. То там, то тут рвались снаряды. Один треснул в нескольких метрах от окопа, разворотив ход сообщения и швырнув на них землей,— А ну лезь в нору! — приказал он.

— А  ты-и?

—  Лезь, говорят, здесь я командир!

—  Подумаешь,— скривила губы Надежда, но покосилась на согнувшегося в углу над аппаратом связиста Камушкина, на помкомвзвода сержанта Добрецова и полезла в нору — она была рада, что брат пока оставил ее при себе.