Осмотр

Коршевой поднялся на земляную ступеньку и глянул в наблюдательную щель, прикидывая, как бы ухитриться, чтобы и немцу насолить и до поры не показать свои силы и возможности.

Собственно, план у него был готов, он обдумал возможный бой еще ночью, когда с Якорьковым выбирал места, где расположить дзоты и минные заграждения, где растянуть малозаметные препятствия. Сейчас, когда рассвело и в подробностях панорама местности открылась взору, он хотел лишний раз убедиться, что в расчетах не ошибся, что были учтены все особенности предполья обороны. Он не торопясь вел бинокль слева направо, ощупывая взглядом каждую кочку, каждый кустик или ложбинку, понимая, что любым укрытием враг в бою немедленно воспользуется, развернувшись для наступления. Старался все запомнить, чтобы приказать в нужный момент артиллеристам и минометчикам накрыть цели.

Проиграв мысленно предстоящий бой, он оставил бинокль наверху в земляной нише и спустился со ступеньки вниз, вытащил из кармана трубку и, громко помянув черта, вспомнил, что ни табака, ни махорки нет — раздал на марше раненым, заглянув в санвзвод.

—  Петро, табачком не богат? — повернул он голову к телефонисту.

—  Табачку нема, а самосад...

—  А это, казак, один хрен,— обрадовался Коршевой.— Отсыпь трошки комбату, а то уши вспухли!

Подставил кисет, ревниво следя, как телефонист щедрой жменей оделяет его куревом из женского чулка, колбаской Свисающего в вещевой мешок, и с доброй усмешкой решил, что тот, должно быть, где-то по пути в селе обжал мужичка, а может, и поднесла служивому какая из сердобольных бабок. Набил трубку, с жадностью закурил, чувствуя, как, словно от хмельного сусла, затуманилась слегка голова.

Да, вот так и живем: поел, поспал да закурил, что еще треба казаку? Но тут же мотнул чубатой головой, передернул рыжеватыми прокуренными усами, сознавая, что хитрит перед собой, хотя в обиходе довольствовался всегда малым и не ломал голову над вечными проблемами, твердо уверовав, что в жизни каждому отмерено свое, что в армии это самое «свое» называется коротким, но емким словом — долг, и этот долг надо выполнять с душой, не разбрасываясь, до конца.

Может быть, поэтому он легче многих других и переживал отступление, удивляясь, что люди, как выражался в подобных случаях, «забивают мозги» чужими заботами, а сами свои обязанности выполняют спустя рукава? Это его всегда бесило и возмущало, и если было в его власти, он, ни с чем не считаясь, строго спрашивал с виновного, стараясь вбить ему в голову, что тут, на фронте, когда исход боя может решить не только каждая минута, но и состояние человека, надо быть предельно собранным и спокойным, не отвлекаться.