Едва рота миновала мост и поднялась на взгорок к перелеску, как ее остановила стоящая поодаль группа командиров.
— Старший лейтенант Якорьков, ко мне! — окликнул ротного густым басом командир полка.
Тот подбежал, доложил, что все люди налицо и отставших нет, заметив попутно среди командиров и своего комбата. Коршевой смотрел куда-то за речку, словно хотел разглядеть в темноте оставшийся в арьергарде заслон, что где-то там сдерживал противника. На Якорькова он не обращал внимания, и тот понял, что капитану уже все известно, а приказ он, ротный, на этот раз получит прямо от командира полка. А это для роты, как подсказывал опыт, не сулило ничего хорошего, и он невольно протяжно вздохнул. Подполковник Андриящев, чуть сутулясь, как всякий высокий человек, вопросительно вскинул всегда насупленные брови и опять нахмурился, затянувшись дымом горящей папиросы.
— Здесь самый выгодный для нас рубеж,— выпуская со словами дым, заговорил он, папиросой, зажатой в пальцах, поведя слева направо, и она, сбросив пепел, вспыхнула красным глазком, и вдруг выбросил руку вперед,— потому что там — речка. Правда, не ахти какая преграда, летом, наверно, воробью по колено. Зато сейчас вздулась от дождей, а берег тот местами заболочен. Вашей роте я доверяю это направление. Оседлайте проселок потуже, думаю, отсюда дальше двинемся не скоро...— и, помолчав, несколько раз жадно затянулся дымом, виновато взглянул на Якорькова.— Люди выбились из сил, знаю. Но ничего поделать не могу, старшой. Все в полку не в лучшем состоянии, и всем работы хоть отбавляй. Да, всем!..
Андриящев махнул рукой, и Якорькова обдало пахучим дымом папиросы, он понимал, что разговор окончен и надо идти, но ему до того захотелось хоть раз затянуться такой папиросой, что ноги не слушали его и он с трудом заставил их повиноваться. Бросил руку к козырьку фуражки, сглотнул сгусток скопившейся во рту слюны и тяжело повернулся через плечо, но его снова окликнул подполковник.
— Да, старшой, прости, совсем забыл,— переходя на «ты», уже мягким, отцовским тоном заговорил он.— Скажи, в Сотой дивизии тебя, случаем, к награде не представляли?
— К награде?..— не сразу понял Якорьков и изумился, что именно сейчас, когда на уме должно быть совсем другое, командир полка почему-то об этом заговорил. Откуда он мог узнать? Или о том записано в личном деле, и он решил дать ход представлению к награде? Ответил:— Что-то говорили там об этом до ранения...— и засмущался, борясь с желанием попросить у подполковника папиросу, и опять, поведя носом, втянул в себя струйку ароматного дыма.
Андриящев заметил это, чуть улыбнулся. Полез под плащ в карман шинели и достал пачку папирос, потом вытащил из планшета газету.
— Тогда точно сходится, это — ты. Поздравляю с награждением орденом Красного Знамени...— и протянул газету с Указом Якорькову.— Возьми, потом прочитаешь. И это прими,— подал коробку «Казбека».— Извини, не этим отмечают награду, ну да ничего. Получишь орден — обмоем по-настоящему!
Потом Якорькова поздравляли с наградой работники штаба полка и комбат, все жали руку и что-то говорили, а он ничего не понимал и забыл даже поблагодарить командира полка за папиросы. Ему вспомнился тот страшный бой под Червенью на могилевском тракте, где на его роту навалилось около тридцати танков с автоматчиками на броне, решив, видимо, раздавить ее в окопах и траншеях, вспомнил смрадом чадящие коробки, подожженные бутылками с бензином, которые они, сотовцы, первыми в Красной Армии применили против фашистских танков под Острошицким Городком у Минска, вспомнил крики и стоны раненых, яростный рев людей, с искаженными лицами, схлестнувшихся в рукопашной, и почувствовал, как сейчас его мокрую от пота спину прожег мороз. Тогда (он сам потом не мог вспомнить, как все получилось!) он лично сжег бутылками два танка, расстрелял из трофейного автомата одиннадцать фашистов и удержал с ротой рубеж до вечера, пока не пришел приказ генерала Руссиянова отходить к Березине.
