Приказ есть приказ, тем более в боевой обстановке, и тут ничего не попишешь: выполняй. Про себя, конечно, можешь оценивать его как знаешь, тут никто не укажет, не помешает. Делиться же своими мыслями с другими,— прежде думай. Это было неписаным правилом, и поэтому пулеметчики возмущались вполголоса между собой, чтобы не втянуть в разговор стрелков роты — по их общему мнению творилось что-то непонятное.
Участок фронта дивизия оставила в ночь на 3-е октября внезапно, и не столько, кажется, для противника, сколько для своих бойцов, и стала поспешно отходить на восток.
Зачем? Почему? Кто приказал? Как все это могло случиться?!
Подобное можно было услышать в любом подразделении и штабе, и вертелось это на языке у всех, от рядового до генерала. Старшее начальство разобралось, естественно, скорее и приняло необходимые меры. Во взводах же, ротах и батальонах больше гадали что к чему, уясняя складывающуюся обстановку в основном по развертывающимся событиям да слухам, недостатка в которых, как всегда в подобных обстоятельствах, не бывает.
Очередную весть пулеметчикам принес связной из штаба полка, верхом торопясь в хвост колонны.
— До деревни Семлево, ребятки, верст пять, не боле, а там уж тракт до самой Вязьмы. Дорога твердая, со щебенкой,— неопределенно ответил он на вопрос, долго ли еще топать.
И поторопил скорее переходить речку Корею, приток Осьмы, потому как есть, мол, тыловой заставе приказ уничтожить за собой мост, и что саперы уже там в полной готовности.
Пулеметчиков сообщение связного не удивило: переправы при отходе подлежали уничтожению, и это знали все. Насторожило упоминание о Вязьме, о которой были наслышаны еще в июле. Тогда до Вязьмы из Курска их дивизию не довезли, разгрузились километрах в двадцати южнее города и в течение полутора недель занимались боевой подготовкой и стрельбами, рыли окопы и траншеи, строили огневые точки, командные и наблюдательные пункты, землянки и блиндажи. Там, перед маршем под Ельню, встретили первые партии москвичей, прибывшие на строительство оборонительных сооружений. Теперь все это припомнилось невольно, к известному примерялось неизвестное, и воображению ничего не мешало.
— А сколь же будет-то до Вязьмы? — крикнул кто-то вслед связному, но тот или не услышал или же посчитал лишним уточнять вопрос.
Определеннее высказался сержант Шишкарев, командир расчета и сам же первый номер пулемета, поскольку наводчик погиб, а замены не прислали:
— Что ж, братва, под Ельней не посветило, у Вязьмы закроемся обороной,— и, помолчав, добавил с наигранным удовлетворением:— И то ладно, что не зря ишачили в июле— столько земли там перекопали! Глядишь, в свои же окопы и землянки угодим, вокруг все обхожено, знакомо!..
— Стало быть, далеко нас немцы обскакали, ежели третьи сутки пятимся?! — полувопросительно, полуутверждающе молвил помощник Шишкарева Сергей Рябухин.
Он во взводе был новичком, прибыв с пополнением на другой день после взятия Ельни, и с тайной завистью поглядывал на своих новых товарищей — это они принимали участие в первом победоносном наступлении Красной Армии и на два с лишним месяца задержали фашистов на смоленско-ельнинском рубеже! — и считал, что те три недели, что он со всеми просидел в обороне после знаменательных событий, не дают ему, хотя и добровольцу, право наравне с ветеранами решать какие бы то ни было дела, тем более, что видел — относятся к нему пулеметчики снисходительно и даже зовут не Сергеем, а — как мальчишку,— Сережкой, учитывая юный возраст и детский вид, и поэтому часто помалкивал, старался больше слушать других да примечать. Но обстановка тревожила и его, коренного москвича, хорошо знавшего расстояние от Вязьмы до столицы, вот почему он и не удержался.
