Неудача

Но не это бросилось в глаза Якорькова. Любое его распоряжение Славин и Хизанашвили выполняли не бездумно, как это порой выходило у Головастенко, а действовали они, казалось, подчас вопреки всем правилам и законам военного искусства, если подсказывала сложившаяся обстановка, а это Якорьков ценил в командирах превыше всего.

Как и в Сотой, особое внимание здесь Якорьков уделял пулеметчикам — главной огневой силе роты.

Взводный пулеметчиков, младший лейтенант Аветисян, погиб еще при освобождении Ельни, тогда же в командование временно вступил помкомвзвода,   старший   сержант Грохарев, и вот уже более месяца исполнял обязанности взводного, в работу вкладывал всю душу, и Якорьков ни в чем не мог к нему придраться.

Сегодня пулеметчики чуть не подвели.

Уже под вечер, когда рота, отбросив немцев от речушки, снималась с рубежа и взвод Головастенко оставил свои окопы, оттуда, с фланга, вдруг появились автоматчики, и Якорьков немедленно повернул навстречу им станковые пулеметы.

—  Подпусти поближе и — в упор!..— приказал он Грохареву.

Но вскоре обеспокоился, хотя тот сделал все, что требовалось,— «максимы» открыли огонь, когда солдаты, не подозревая о засаде, были от нее метрах в полустах. И тут один из пулеметов смолк. Как выяснилось позже, в приемнике от перекоса патрона заело пулеметную ленту.

—  Вот что, Грохарев,— добравшись тут же до огневых пульвзвода, бледный от гнева и пережитого волнения, угрожающе процедил Якорьков,— еще раз подобное по недосмотру случится, расстреляю за разгильдяйство!..

Конечно, это было уж слишком, Якорьков понимал. Грохарев кадровик, сверхсрочник, в дивизию прибыл с Дальнего Востока с группой младших командиров добровольцем, за плечами опыт боев на Халхин-Голе, где он был награжден медалью «За отвагу», и такого, кажется, не заслужил, тем более, что задержка у пулемета может случиться и по другой причине. Но Якорьков не мог допустить и мысли, что из-за лени и халатности одного-двух человек погибнут десятки, а то и сотни бойцов, и поэтому был непримирим.

Грохарев, всегда жизнерадостный и не унывающий, на этот раз насупился не моргая, уставился круглыми, как у сорочонка, глазами на Якорькова. Понимал: командир в случае чего всегда становится козлом отпущения, и тут уж надо терпеть да молчать, да мотать на ус — не допускай оплошки, и не станут ругать.

«Переживает,— отходя, заметил Якорьков, но вида не подал.— И черт с ним, станет лучше смотреть за подчиненными!»

Сейчас, на марше, пулеметчики шли строем за повозками, не растягиваясь и не отставая, словно только что тронулись в путь, а не отшагали без отдыха полтора десятка километров, хотя каждый шаг по разбитому проселку стоил сил и великого терпения — Грохарев с бойцов не спускал глаз.

— Больше пота на марше, меньше крови в бою,— отечески-доброжелательно утешал он подчиненных, несколько переиначивая известную суворовскую поговорку.— Побольше оторвемся от фашиста, скорее до места доберемся, отроем окопы и,отдохнем. Вот об этом и думайте, тогда и ноги сами понесут!..