Лейтенант Славин

Сказать, что Кирилл о сестре совсем не думал или думал мало, было бы несправедливо. В каком-то уголке сознания жила мысль, что Надька невдалеке, может быть, рядом, и стоит захотеть, ее можно всегда позвать, увидеть, найти самому. Это успокаивало, настраивало на добрый лад и было тем неосознанным резервом, который помогал крепиться в тяжелые минуты, что приходят с мыслью: ты не один тут, о тебе здесь кто-то постоянно думает и беспокоится, и в любую минуту готов помочь.

Но в помощи сестры Кирилл не нуждался. Напротив. Сам был готов прийти ей на помощь в чем угодно, хотя и Надежда обходилась без него. А что станет дальше — не задумывался. Голова болела от других забот: их было — хоть отбавляй.

Шагая впереди растянувшегося взвода, он старался не прислушиваться к вспыхивающим время от времени разговорам бойцов — злым, может, не всегда справедливым в оценке неожиданных событий, но занозой невольно влезавшим в память, и тут он с собой не мог ничего поделать, все больше чувствуя, как непрошеной гостьей подбирается к горлу гнетущая обида, бередит сознание.

Думал ли он еще неделю назад, что все их силы и старания, отданные наступлению на Ельню, а затем стойкой обороне на новом участке, спустя несколько недель пойдут прахом? Во имя чего же люди приняли столько лиха, во имя чего погибли многие бойцы и командиры?..

Кирилл вспомнил бой у села Данино под Ельней. Немцы, сдерживая их продвижение огнем, пытались наступать и сами. Тогда капитан Коршевой пошел на хитрость.

После одного из сильных огневых налетов и бомбежки, их батальон вдруг стал поспешно отступать, скрыто оставив в болотных зарослях усиленную роту. Остальные бежали вдоль проселка на виду, падали, вскакивали, бросая шинели и вещевые мешки, на глазах противника оставили повозки батальонного обоза, угнав с собой лишь лошадей.  Немцы, клюнув на приманку, попали в огненный, мешок и за какие-то полчаса потеряли только убитыми более трехсот солдат и офицеров. У них уже не хватило пороха удержать село, и потому они всю свою злость срывали лишь артиллерийскими да минометными обстрелами, не решаясь на большее.

Может быть, и этот отход не поражение, а всего лишь задуманный командованием маневр, только в большем масштабе? Тогда почему в это никто не посвящен, почему у старших командиров такие кислые лица, будто они наелись клюквы? Или до поры замысел держится в тайне, чтобы о нем не проведал враг?

Нет, не похоже. Скорее, немцы опять воспользовались своим неизменным козырем — силой, собранной в кулак, и где-то больно ударили. Вот и приходится идти у них на поводу. Надоело. Опротивело. И если уж все так, то лучше бы крепкая оборона, способная оттянуть на себя вражеские силы. Отчего так не поступят? Ведь это понятно даже ему, молодому командиру с двухмесячным боевым опытом! Или потому не поступают так, что такой маневр разгадает всякий?

Ну уж черта лысого, пойди разберись сразу, чего ради отступающие войска противника вдруг стали в оборону! Пока сообразишь да убедишься, что прав в своем предположении, упустишь время. А оно-то, время, играет на руку не только тебе, но и противнику!

Да, именно так бы он, Славин, и поступил, будь на месте генерала Ракутина командармом, потом бы в штабе фронта по достоинству оценили это смелое решение. Но его мнением никто не интересуется, даже ротный Якорьков, только и знающий, как попугай, тянуть свое на марше: «Сла-авин, подтя-ани взво-од, р-распусти-ились!» А кто виноват, что бойцы еле передвигают ногами, что живот у них подвело, что то и дело спотыкаются на ходу, потому что глаза слипаются так, будто веки клеем намазаны!..