Вяземская сеча: Повести.

Ротный Якорьков, нетерпеливо слушая комбата, все больше и больше набычивал голову и старался на него не смотреть, и это Коршевого возмутило.

—  Ты чего, старшой, молчишь, аль в рот вода натекла?

Якорьков хотел промолчать и на этот раз, но вдруг резко повернулся и зло сверкнул карими прищуренными глазами.

—  И в рот, и в нос, и в душу, капитан,— сорвался он.— Весь мокрый, и одежка тоже, пощупай! А им — и того хуже!..— выбросил руку вперед, где по кустарнику кротовыми бугорками выброшенной земли темнели брустверы наспех вырытых окопов.— Люди вымотались до чертика, без сна; и отдыха, голодные. Они что, машины заводные?!

—  Ты чего орешь? — стараясь быть спокойным, промолвил Коршевой.— Или не понимаешь, что произошло и что такое теперь для нас арьергард?

Якорьков дернул в сторону подбородком, отвернулся.

—  Опять где-то что-то проворонили, а нам — расхлебывать!..

—  Ишь какой скорый на суд: проворонили! Или уже знаешь, почему такое произошло?

Этого Якорьков не знал. Видел другое — армия, еще три недели назад с успехом родившая под Ельней немецко-фашистскую группировку и освободившая город, теперь, охваченная с флангов стальными клещами подвижных соединений врага, откатывается на восток, еле сдерживая ожесточенными арьергардными боями наступающие на пятки вражеские войска, и по одной из дорог отход полков своей дивизии вот уже вторые сутки прикрывает их батальон, не получая смены.

В душе понимал — не зря выбор командования пал на них. Батальон в полку был самым стойким и боеспособным, а потому и укомплектован лучше, чем другие, с поставленной задачей справлялся. И тем не менее Якорькова злило, что именно на них, кому больше всех доставалось и раньше, свалилась самая тяжелая и неблагодарная работа, что если о них и не забыли, то, видимо, считают, раз помощи не просят, значит, все идет нормально.

В этом  командование не ошибалось, веря в арьергард.

Он отходил с рубежа на рубеж умело, поэшелонно, и пока одна-две роты сдерживали врага, отражая его атаки, другие спешили в тыл на удобные позиции и наскоро окапывались там, маскировались, и лишь затем, уловив подходящий момент, обороняющиеся подразделения одно за другим быстро отходили к уже занявшим оборону товарищам, устраивая на пути всевозможные препятствия: на лесных дорогах делали завалы из спиленных деревьев, минировали и местами перекапывали проселки, взрывали или жгли за собой мосты, оставляли засады.

Помогала и природа.

Третий день из густых серых туч сеял мелкий, как из решета, дождь, и люди, мокрые и грязные, радовались, что не летают вражеские самолеты, и старались притерпеться к слякоти и грязи, не обращать внимания на холод и ненастье.

Донимала усталость.

И если еще бойцы не только держались на ногах, но и рыли землю, маскировались, стреляли и бросали гранаты, и затем чуть ли не бегом спешили на новый рубеж, чтобы там вновь копать окопы и ячейки под огневые точки, то только потому, что каждого поддерживала мысль — командование им доверило судьбу полков и скоро, может быть, с часа на час, войска остановятся и займут жесткую оборону, и во имя этого надо все выдержать, стерпеть, перенести. И поэтому уже равнодушный ко всему, кроме дела, Якорьков не слушал комбата, когда тот, соскочив на опушке у его окопа с лошади, стал выговаривать,- что он, ротный, зря расположил взвод полукольцом к врагу, мол, немцы сразу могут нажать вдоль проселка, и тогда уж не помогут фланги, а главное — рота не устоит и раньше срока начнет отход к еще не занявшим рубеж подразделениям.

— Товарищ капитан, я не забыл приказ задержать тут противника до вечера и его выполню!..— обозлился Якорьков, срывая злость на всех и вся, в том числе и на своем комбате.— И не мешайте мне!..