Все это проявлялось порой даже бестактно

Все это проявлялось порой даже бестактно. Мы перебрались в квартиру из нескольких комнат, у нас не осталось ни одного автомобиля; еще некоторое время мы держали горничную, а Джованни и фрейлейн согласились работать бесплатно. Фрейлейн очень много для меня значила, в некотором смысле она тогда заменяла нам родителей, очень деликатно помогая им заботиться о нас, пока они были поглощены своими неприятностями. Я был к ней сильно привязан, так что, когда она однажды заявила, что по каким-то причинам, не имевшим ко мне отношения, уйдет, я впал в отчаяние и тоску, каких раньше никогда не испытывал.

Она осталась и жила с нами до самой войны, даже тогда, когда мы уже не смогли содержать ее. Потом она ушла рабо¬тать в другую семью, но выходные дни проводила с нами. Эта женщина, дисциплинированная, наделенная глубоким чувством справедливости, обладала большим педагогическим даром. Она приучила меня обходиться без претензий к окружающим, уважать тружеников и не делать различия между богатыми и бедными друзьями. Отец с матерью очень ей доверяли. Она приехала из Германии в 1923 году и больше туда не возвращалась. Но в 1933 году она оказалась поклонницей Гитлера, и родители терпели, когда она включала радио и, затаив дыхание, слушала его нескончаемые речи. Интересно, что, несмотря на это, она уважала чужие идеи и внушала мне с ' самого раннего возраста, что о политических убеждениях не спорят.

Моими родителями она неизменно восхищалась и проявила свою привя¬занность к ним, оставшись с нами даже без зарплаты. Не хотела и слышать о том, чтобы найти себе другое место. Она считала себя членом семьи — и все тут. Ее родственники присылали нам из Германии посылки с подарками и игрушками: немецкими солдатиками, коричневы¬ми рубашками, флагами со свастикой, фигурками Гитлера с поднятой в фашистском приветствии рукой. На меня производили впечатление все эти вещи и тот факт, что фрейлейн была за Гитлера, я убедил себя, что гитлеровская Германия, где, как мне говорили, все идет наилучшим образом, счастливая и справедливая страна. Я уже изредка ходил, правда неохотно, на сборы балилл*, и меня угнетало убожество наших условий жизни, я сравнивал себя с нацистскими юнцами, они-то жили иначе.

Из Германии прибывали пропагандистские брошюрки с красивыми фотографиями, они возбуждали у меня интерес, я любил их рассматривать. И только одного не мог понять: мои родители были против всего этого, порой они ожесточенно спорили с фрейлейн, обвиняли ее Гитлера, рассказывали о нем такое, что казалось невероятным по своей жестокости и бесчеловечности. Фрейлейн, видимо, возражала им, но нам, детям, и мне в частности, всегда говорила об отце и матери только хоро¬шее: что они достойны уважения, восхищения и доверия. Как же следовало все это понимать?