В начальной школе для меня оказались решающими четвертый и пятый классы. В те времени * в фашистской Италии существовала целая сеть дет¬ских и юношеских фашистских организаций: для детей до 8 лет —«Сын волчицы», с 8 до 11 лет —«Балилла», с 11 до 13 лет—«Балилла-мушкетер», с 13 до 15 лет—«Авангардист», с 15 до 17 лет —«Авангардист-мушкетер», с 17 лет до 21 года—«Молодые фашисты». 2» на миланскую коммунальную школу Филиппо Корридони посещало мало детей из буржуазных семейств. В классе нас было меньше десяти примерно из сорока человек. Остальные — дети бедняков; тогда даже в центре Милана жили люди, бедность которых бросалась в глаза с пер¬вого взгляда.
Такими и были мои товарищи. Они приходили из убогих домов и улочек кварталов Верциере, Боттунто, из старого города, расположенного за Домским собором, за театром кукол Джероламо. Чтобы выйти с маленькой площади Джероламо к Домскому собору, мы проходили по узкой мощеной улочке под аркой, встроенной в старые-престарые дома с галереями и общими уборными. Там жил один мой приятель — Крип-па, к нему я иногда ходил играть в темный, навеки отсыревший двор. Криппа, Оккипинти и другие ребята, имен которых я теперь не помню, стали моими друзьями. Я был не по возрасту низкорослым, слабеньким — типичным мальчиком из «приличной» семьи — и благоговел перед этими ребятами, сильными, державшимися непринужденно, не то что я: они казались мне взрослыми, ведь они отлично фехтовали линейками для черчения и не боялись вступить в драку. Меня привлекал и интересовал мир бедных людей, хотелось знать о нем побольше. Два-три раза в неделю медсестра осматривала учеников с ног до головы и, как правило, находила блох, клопов, вшей. Пару раз у меня тоже находили вшей.
Я понимал, что вши связаны с бедностью, и был потрясен, когда оказалось, что они есть и у меня, но зато я мог чувствовать себя таким же, как мои одноклассники, мне это нравилось. В классе мы жили весело, болтали, разыгрывали друг друга, шутили. Преподаватель, человек умный, умел найти с нами правильный тон, но вынужден был подчиняться фашистской системе воспитания и на перемене заставлял прилежного ребенка из благонадежной семьи писать на доске фамилии тех, кто хорошо себя вел и кто — плохо, в два столбика. По правде говоря, учитель не придавал этому значения и ограничивался кратким наставлением, он умел поддерживать дисциплину за счет интересного изложения истории, географии, итальянского языка, доступно рассказывал то, что нам полагалось знать, будоражил нашу фантазию. Вероятно, выписывание учеников в два столбика на доске не очень нравилось и ему.
Однажды он поручил сделать это мне, хотя прежде меня не удостаивали такого доверия; я тотчас разделил доску на четыре столбца: для очень хороших, хороших, плохих и очень плохих. Начал я список очень хороших с самых неуспевающих и озорных, своих друзей, и продолжил по этому же принципу, так что последним оказался традиционный отличник класса. Тот принялся плакать, а незаконно попавшие в список очень хороших запрыгали от радости на партах. Учитель вер¬нулся и тут же стер следы моей крамолы. Он сказал, что больше не будет доверять мне, но не рассердился, а, наоборот, проникся ко мне симпатией. Звали его Альфредо Фабиетти, и в моей жизни он сыграл важную роль. Я научился понимать его мысли. Когда мы должны были писать сочи¬нения на патриотическую тему, скажем, о победе 28 октября* или об основании Рима, он готовил нас в самых общих чертах и не требовал особых дифирамбов фашистскому режиму.
* 28 октября 1922 г.— дата «похода на Рим» итальянских фашистов и захвата ими власти в Италии.
У меня возникли подозрения
