Эта преподавательница часто приходила на уроки

Эта преподавательница часто приходила на уроки в фашистской форме. Мне она казалась в этой форме надутой и неуклюжей, а сама форма, не знаю почему, наводила на меня тоску. Она произносила перед нами напыщенные речи, я ее не выносил. Между передними зубами у нее • была щель, и стоило ей заговорить, как это становилось заметно. Сколько раз у меня возникало желание выстрелить бумажным шариком из рогатки и попасть между этими ненавистными зубами. Она бы стала посмешищем и сразу замолчала. Я ее не слушал, не выполнял заданий, словом, доставлял ей массу неприятностей. Мои отметки по латыни снизились до неудовлетворительных. Однажды, ухмыляясь (именно ухмыляясь), она вернула мне задание, испещренное синими пометками, а внизу стоял ноль с плюсом. Под общий смех она сообщила, что плюс для поощрения.

 
Три года она держала меня в ежовых рукавицах, и мне приходилось тяжко. В июне я регулярно получал переэкзаменовки, ле¬том занимался с сестрой, в октябре получал приличную оценку и сразу же вслед за этим на¬чиналась катастрофа — на меня сыпался дождь «неудов». Учительница продолжала ходить в фашистской форме и, выпятив грудь, водить нас на сборы. Я старался, как мог, с них улизнуть. Во втором классе гимназии мне стало совсем невмоготу. Кроме этой гнусной учительницы, был еще и преподаватель физкультуры, который не оставлял меня в покое. Я не умел взбираться по шесту, залезал на коня, вместо того чтобы перепрыгивать через него; чуть лучше справлялся с бревном. В общем, в его глазах я был полным ничтожеством. Он с этим почти смирился, зато непреклонно требовал моего присутствия на сборах. Меня зачислили в «Балилла-мушкетер».

По правде говоря, форма меня прельщала, осо¬бенно нравились мне черные клеенчатые пер¬чатки с высокими, до локтей крагами. Но меня опять охватывало чувство унижения, когда нам совали в руки маленькие ружья и каждый ме¬сяц по-новому учили делать «на караул». Коман¬ды «смирно» и «вольно» тоже постоянно меня¬лись, в результате кто-нибудь ошибался, выполнял команду по-старому, и получалась невероятная путаница. Преподаватель злился, приходил в отчаяние, заставлял повторять все снова и снова, но получалась все та же неразбериха. Это было очень забавно, однако постепенно я начал понимать, как смешна, беспомощна и абсурдна эта муштра. Я заметил, что путаница возникает по нашей вине, потому что на самом деле нам все это было не нужно, мы в это не верили, тем не менее маршировать в такой необычной форме было в какой-то степени приятно, во всяком случае, до тех пор, пока не произошло одно событие. Мы возвращались от Аркоделла-Паче, где несколько часов подряд прождали прибытия Стараче*, который должен был приехать из Комо и промелькнул перед нами в одно мгновение, так что мы едва успели засунуть в патронташ лимоны, которыми утоляли жажду, и сделать, как всегда вразнобой, «на караул». В полдень мы строем отправились в школу. По Корсо Рома мы шагали, как всегда, шеренгами по четыре человека. Прохожие на нас не реагировали.

Преподаватель физкультуры со свистком шел во главе колонны, время от времени поворачиваясь к нам и командуя: «Раз, два! Раз, два! Ровнее шаг!» В какой-то момент он заметил, что никто не обращает на нас внимания, и это ему не понравилось. «Ребята, а ну-ка посадите по фонарю под глазом всем, кто не приветствует вас по-рим¬ски!» Никто из нас и не подумал приводить это в исполнение. Один прохожий, который, видимо, услышал его слова, поднял в приветствии руку. Я был удивлен и возмущен. Этот случай решил многое. Почему, собственно, подумал я, меня должны приветствовать и почему я должен бить прохожих? Я испытывал глухую ненависть к истеричному, крикливому преподавателю. С тех * Акиле Стараче — один из деятелей режима Муссолини, секретарь фашистской партии. пор я старался не ходить на сборы. Сама мысль о них меня угнетала. Оставалось несколько месяцев до окончания учебного года, и я всегда находил повод, чтобы от них уклониться.