Мое мнение не всегда совпадало с мнением брата

Мое мнение не всегда совпадало с мнением брата. Особенно когда речь шла о Леопарди. Я считал, что в его поэзии присутствует не только пессимизм, но и иронически-грустное отношение к природе и вселенной. Пессимизм был чужд мне, брат же имел к нему склонность. Леопарди он воспринимал в мрачном свете и не чувствовал в его стихах просветляющего бунта, который виделся мне. Впрочем, брат всегда увлекался излишним самокопанием, легко впадал в меланхолию. И поэтому я испытывал к нему особую нежность, мне казалось, что мой долг — поддерживать его, вселять в него уверенность в себе, в будущем успехе. Может быть, именно поэтому он всюду брал меня с собой. Весной 1940 года мы вместе поехали в Неаполь, где он должен был участвовать в заключительном конкурсе пианистов. Мы поехали туда одни, чувствовали себя поразительно свободными, самостоятельными.

Брат стал лауреатом, но мне это стоило не¬скольких страшных минут. В программу была включена соната оп.111 Бетховена, и брат очень боялся ошибиться в том месте вариации П части, где тема в верхнем регистре переходит из одной руки в другую и обе руки играют в положении «крест-накрест» в напряженнейшем ритме. На заключительном туре я устроился в одном из кресел полупустого зала, за спиной у членов жюри, возглавляемого Казеллой* (Казеллу я не любил, он был из власть имущих, отец говорил, что он отъявленный фашист). Когда брат подо¬шел к критическому месту, которое мы называли * Альфредо Казелла (1883—1947) композитор, пианист и дирижер. итальянский «эфирным» (я его знал наизусть), мне показалось, что на долю секунды он растерялся, забыл несколько тактов. Я чуть не потерял созна¬ние, у меня ощущение, что мир рушится. Но брат сумел как-то выйти из положения, и вот уже зазвучала спокойная, жизнерадостная тема в среднем регистре, и мы оба, я и брат, благополучно добрались до финала. Я облегченно вздохнул.

В первый раз мы путешествовали одни за четыре года до описываемых событий. Во время рождественских каникул 1936 года мамин брат надоумил нас бежать из дому. У него были довольно своеобразные взгляды: он считал, что нужно как можно раньше порывать с семьей, становиться независимыми, привыкать путешествовать. И лучше всего начать с Рима, куда он нас и отправил, снабдив тысячью ста лирами. Там мы должны были устроиться на работу. Сам он жил на ренту, жил неплохо и, может быть, именно по¬этому хотел, чтобы мы как можно быстрее узнали, что такое лишения. Одним словом, вечером условленного дня он тайно посадил нас в поезд, а затем сообщил об этом нашим родителям. Пока мы, счастливые, ехали в поезде, родители по¬звонили своим друзьям в Рим, и те, к великому нашему разочарованию, отыскали нас на вокзале. На следующий день приехала мама. Мы ее встретили более чем неприветливо, оскорбленные и огорченные тем, что с нами обращаются как с маленькими. Пробыв в Риме неделю, мы успели осмотреть все музеи и памятники. Но в поезде мы мечтали совсем о другом.

Взволнованные, в переполненном вагоне третьего класса, мы не спали всю ночь, стояли у окна и разглядывали ночные станции, освещенные яркой луной. Мы собирались жить скромно, устроиться в деше¬веньком пансионате, надеялись, что найдем работу и сможем еще долго не возвращаться домой. Этот несостоявшийся побег убедил меня, что одним ездить не страшно, и пробудил во мне страстное желание стать самостоятельным. В этот период я подружился с одним из товарищей моего брата и старших сестер, кото¬рый был евреем. В 1938 году, когда начали действовать расистские законы, его семья ре¬шила эмигрировать в Соединенные Штаты. В один прекрасный день он пришел попрощаться с нами, тогда-то я и понял, что такое расизм. Было приблизительно два часа дня, комнаты были наполнены мягкими лучами весеннего солнца. Мы все: брат, сестра, отец с матерью, фрейлейн — сидели вокруг нашего друга; яркий солнечный свет, проникавший сквозь занавески, делал еще ощутимее горечь и лихорадочное волне¬ние расставания, навязанного неподвластной нам силой. Кто знает, когда мы еще свидимся и свидимся ли вообще. Я не понимал до конца, что стоит за этим прощанием, но одно мне было ясно: друг вынужден уехать, и, видимо, навсегда. Я плакал навзрыд и никак не мог остановиться. Он взял меня на руки, а я, обхватив его за шею, прижался к нему и не хотел отпускать. Он приласкал меня, нежно отстранил и вышел. Все принялись объяснять мне, что он еврей и поэтому его преследуют, но для нас национальность не имеет значения; на верхнем этаже живут наши друзья Багдальи, тоже евреи, и они тоже вынуждены уехать, потому что евреям в Италии нельзя больше оставаться. Я отлично понял, о чем речь: они, как и мы, отверженные, даже более того, изгнанные.