Я не сомневался

Я не сомневался, что он избрал правильный путь — путь народа, путь Л. Песталоцца со старшим братом и сестрами считал, что она умерла вместе с Робеспьером, который был для меня великим человеком. Осо¬бенно впечатляли меня две его речи: одна про¬тив войны, другая — о смертной казни. Я был убежден, что смерть — величайшее зло и при¬бегать к высшей мере наказания можно только в исключительных случаях, например когда речь идет о казни короля. С другой стороны, Робеспьер с такой революционной последовательностью доказывал порочность войны, что у меня перехватывало дыхание.

Все в нем было логично, все, до последних слов, когда он, уже раненый, сказал жандарму, поправившему ему повязку: «Спасибо, месье». Эпоха «граждан» кончилась вместе с ним. Читая и перечитывая книгу, я испытывал сильное волнение; эти факты, речи сразу стали для меня мерилом событий, происходивших вокруг. Я купил другие книги о Французской. революции, два иллюстрированных тома, выпущенных издательством Мондадори, под редакцией Дечио Чинти (я научился узнавать на иллюстрациях лица революционеров и их врагов) ; в отцовской библиотеке я нашел семь томов Лаццаро Папи, антикварное издание 1812 года. Впоследствии я раздобыл Карлейля, «Воспоминания» госпожи де Сталь — словом, все, что мог, на эту тему. И сразу же начал выискивать в этих книгах сведения о Робеспьере, о якобинцах; никакая аргументация против них не про¬изводила на меня впечатления, наоборот, она укрепляла мое убеждение, что против Робеспьера организовали заговор и он длится по сей день, к нему причастны авторы моего школьного учебника, которые преподносят Робеспьера как кро¬вожадного безумца.

Я не сомневался, что он избрал правильный путь — путь народа, путь Л. Песталоцца со старшим братом и сестрами1942 году дела наши шли плохо, в Африке — не лучше. Народ открыто роптал, и теперь я уже не только дома слышал разговоры о том, что люди сыты по горло этой войной, которую фа¬шисты начали безответственно, к которой они не были готовы. На фронт попали как раз те, кому эта война не нужна, а фашисты отсиживались в Италии. Я и сам все это видел. Получа¬лась довольно странная картина. Богачи были фашистами, и они-то вместе с остальными чле¬нами фашистской партии находились в безопасности. Все, с начала до конца, было неверно: мы неверно вели войну и неправильно решали, кого отправлять на фронт, а кого оставлять в тылу, а это означало, что не ладится что-то самое главное. Я все меньше верил в то, что фашистская Италия вместе с Германией борются против плутократии, как твердила пропаганда. Во всяком случае, в России плутократии не было. Россия не укладывалась в схему. Меня влек¬ла к себе эта незнакомая страна. Когда я посмотрел в кино «Осаду Алькасара», больше всего меня заинтересовали красные. Мне нрави¬лась их суровая преданность революции, у них и военная форма проще, и вообще они ближе к народу, чем наши вояки с их незыблемой иерар¬хической системой и бездумностью.

Слишком много у нас риторики. Теперь я понял, какая духовная опустошенность царит в нашей стране й в нашей армии: солдаты только выполняют свой долг, офицеры только командуют. А что же представляют собой наши противники? С Фран¬цией я разобрался, по крайней мере с Французской революцией. С Англией тоже. Теперь наступила очередь России. Мой брат купил «Историю русской революции», только что выпущенную издательством Эйнауди, и я попросил ее у него почитать. Брат по-прежнему уделял мне внимание, и это помогало мне стать увереннее, вызывало желание быть похожим на него. Правда, ему больше нравилась литература и философия, чем история, он читал мне Данте, Д'Аннунцио, а чаще всего Леопарди. Леопарди был его любимым поэтом. Я пытался не отстать от него и разо¬браться в сложностях «Истории философии» Ламанна и «Диалогов» Платона, которые он мне толковал, но мне мало что удавалось понять. Тем не менее польза от этого чтения все же была. Мне нравились Гераклит, Демокрит, в общем, предшественники Сократа, прямолинейные, строившие свои теории на данных естествознания, но к Платону я испытывал инстинктивную антипатию, которую сохранил до сих пор. Мне был чужд его идеальный мир, предназна¬ченный для сверхлюдей, упорядоченный, ясный, замкнутый, проникнутый высокомерным духовным аристократизмом. Все, что я мог понять в его системе (а брат терпеливо объяснял мне ее), казалось неприемлемым. К тому же идеи, носящие отвлеченный характер, навевали на меня скуку. Слишком уж близки они были к ,, религии. Я не занимался музыкой систематически, не учился в консерватории.

Моим родителям приходилось и так слишком многим жертвовать, что¬бы оплачивать уроки брата. Кроме того, пер¬спективы музыканта были весьма неопределенны. И это было главное. Консерваторское образо¬вание не гарантировало работы, а учиться частным образом стоило дорого. Еще в начальной школе я просил, чтобы меня отдали в музыкальную школу, хотел стать музыкантом. Но родители испытывали денежные затруднения, и у них были свои соображения на этот счет. Думаю, они понимали, как тянет меня к музыке, ведь они видели, чего я достиг, занимаясь самостоятельно или почти самостоятельно (я присутствовал на всех уроках брата). У меня была глубокая, неистребимая тяга к музыке, но никаких возможностей учиться. В те злополучные времена хватало и одного пианиста в семье, * мне следовало перестать строить воздушные замки и искать профессию с надежным заработком, не зависящим от степени одаренности и недолговечного успеха.

Я всегда считал, что, если бы не фашизм, я последовал бы своему призванию. Мало-помалу я убедил себя, что и мне следует хоть чем-то пожертвовать ради семьи — нам становилось все труднее сводить концы с концами,— но в глубине души я не простил отцу и матери, что у них не хватило мужества пойти навстречу моим желаниям, поверить в меня. Так фашизм встал преградой между мной и музыкой. Я стал реже ходить к Ломацци, оставался дома, читал, пытаясь разобраться в своих мыс¬лях. Ломацци были убежденными противниками немцев, а я еще не созрел для этого, несмотря на бесспорность обрушившихся на меня фак¬тов; особенно трудно было разобраться с Россией: мне нравилась эта страна, не хотелось, чтобы русские проиграли войну,— надо было все до конца. Между тем я обнаружил, что один из моих одноклассников — Д'Анци — антифашист. Меня это ничуть не удивило и порадовало. Он признался мне, после того как я рассказал ему историю с моим членским би¬летом.