Первыми отобрали для себя пять человек разведчики — на меня, естественно, даже не глянули. Но когда ушли зенитчики, артиллеристы, а с автомобилистами мой друг Иван Горелов, когда наши ряды основательно оскудели, в душе начала зарождаться обида. Значит, мы никому не приглянулись? А может, мы духом сильнее всех первых, вместе взятых! Вот пусть только представится случай, еще все пожалеют, что не взяли именно нас...
— Прапорщик Лужанин, это в ваше хозяйство, — сказал напоследок офицер невысокому, поджарому прапорщику.
От этого гражданского, далекого от армии слова — «хозяйство на душе стало совсем тоскливо. Точно коров пасти, если только они есть в десантных войсках...
Прапорщик, видимо, не первый год уходил из этого зала последним. Сразу за дверью он остановил нас, построил, пристально осмотрел каждого.
— Ничего, хлопцы, не будем жалеть, что не вышли ростом. Отбирали вас еще и с учетом гражданской специальности, чтобы быстрее и здесь на ноги стали и навыки для дальнейшей жизни не потеряли. Да. Ну, а теперь вы — взвод снабжения, или, как у нас привыкли его называть, хозвзвод.
«Вот тебе и подводная лодка, вот тебе и пульт управления, — обида закрывала пеленой глаза. — Хозвзвод, хозвзвод...»
— Что, не очень громко звучит? — донесся голос прапорщика. — Как и все десантники, вы будете прыгать с парашютом, бегать кроссы, стрелять, заниматься строевой. И ко всему этому мы будем обеспечивать вашим друзьям нормальные условия для занятий по боевой подготовке...
Прапорщик еще что-то говорил, объяснял, показывал, а мне уже виделось ехидно улыбающееся лицо сестры, смеющийся Колька, удивленная Валя. Хозвзвод — и хоть плачь...
Воспоминания прерывает Иван Горелов, мой друг по карантину, спокойный и рассудительный парень из
Псковской области. Он идет вдоль кромки аэродрома — знает, с какой стороны меня искать. Приподнимаюсь, машу ему рукой. Иван молча присаживается рядом.
Он сегодня не прыгает: повредил правую руку. В клубе автороты, куда он попал после карантина, был рояль. И тут выяснилось, что Иван, этот неповоротливый на первый взгляд парень, прекрасно играет. Это оценили сразу, как только он первый раз прошелся пальцами по клавишам. С того момента у него не стало свободного времени — все звали к роялю. Иван не мог отказать, тем более что музыку внимательно слушала вся рота.
Впрочем, нет, не вся. Ефрейтор Логвинец, каратист и гимнаст, демонстративно уходил в сторону. Там, установив на подставку кирпичи, бил их ребром ладони или локтем. Возьмет Иван высокую ноту — Логвинец хрясь по кирпичу. И выбирается музыка Ивана словно из-под обломков. Говорили ефрейтору ребята, упрашивали не шуметь, но тот, видимо, не мог мириться с потерей всеобщего внимания. «Извините, личное время», — разводил он руками.
Однажды Иван все же не выдержал. Играл свой любимый Полонез Огинского, а из силового уголка — крик «дзя!» и грохот обломков.
Горелов молча встал, прошел в уголок к Логвинцу. Уложив на подставку кирпич, размахнулся и... Кирпич, конечно, остался на месте, а Иван пошел в медбат.
Последствия — Горелов выезжает в район учений с колонной автомашин. Он держится перед нами как в чем-то виноватый, но приказ есть приказ. Да и все мы прекрасно понимаем — нельзя ему прыгать с такой рукой.
Ивана я просил заехать в роту, посмотреть, нет ли мне письма. Но он молчит, и я понимаю все без слов.
Нет так нет. На нет и суда нет, хотя и верилось в другое.
Присутствие Горелова отбивает охоту у остряков позубоскалить на мой счет. На время устанавливается тишина.
В синее озерко между тучами вывалилось предзакатное солнце. Свет резанул по глазам, я сжимаю веки, поудобнее устраиваю голову на парашюте. Иван пристраивается рядом. Что мы больше любим: мечтать или вспоминать? На первом году службы, хочешь того или нет, больше вспоминается прошлое. В нем мы ищем успехи и неудачи сегодняшнего дня, прошлое нас ставит на ноги, благодаря ему мы можем наметить какие-то ориентиры на будущее...
ГЛАВА ВТОРАЯ
