Я с надеждой поглядывал на Величанского

Я с надеждой поглядывал на Величанского, это ведь он задает темп. Может, сбавит?

Сержант часто оглядывается, но смотрит мимо меня: видимо, на бегущего следом лейтенанта. Тот подает ему какие-то знаки, и в зависимости от этого Величанский бежит то быстрее, то медленнее. Неужели из-за меня? Да, свалился им подарочек с неба. Нет, я так больше не могу. Отдохнуть хотя бы минуту, вон до того кустика пройти шагом. Ведь все эти учения — игра, зачем же гробить здоровье?

Все, больше и в самом деле не могу. Ни метра. Когда же остановится лейтенант, ведь не машина же он в самом деле.
—  Шагом, — в ту же минуту подал команду Сериков.
О, блаженство! Можно откашляться и попросить флягу. Больше трех глотков пить нельзя, но если сделать их побольше...
—  Бегом! Что, уже?

С трудом заставляю себя перейти на бег: наклоняюсь вперед и, чтобы не упасть, быстрее передвигаю ватные ноги. До чернеющего впереди леса остается не так уж и много, но добежать все Равою вряд ли смогу. Ведь есть же предел человеческим возможностям. «А если бы у меня взяли снаряжение?» — неожиданно вспыхнувшая мысль дает мне силы еще на несколько десятков метров.

О чем думал после, вспомнить трудно. Кажется, повторял каждый шаг: «Бежать, бежать, бежать».
И добежал. Обхватил тоненькую березку на самой опушке, сполз по ней вниз, приложился к кем-то подсунутой фляжке. Добежал. Значит, человек может значительно больше, чем ему кажется. И этот человек — я. Но неужели только сила приказа смогла меня поднять с земли?
Не успел я всласть надышаться, как меня окликнул лейтенант:
—  Голубев.

С трудом поднял голову.
Разведчики стояли вокруг командира и безразлично смотрели  на меня,  Наверное, это  стоило  им   больших
усилий, потому что в такой ситуации самым естественным должно быть презрение. В самом деле, зарядка в воздушно-десантных войсках по времени одинакова для всех, а вот находятся люди, которые луг преодолели в хорошем темпе — и все, уже выдохлись. В крайнем случае, меня можно было еще и пожалеть, что еще хуже: лежит под чахлой березкой девятнадцатилетний здоровый парень и хватает ртом воздух, как рыба.

«Надо встать, надо встать», — приказываю я себе, однако тело еще не подчинялось мне. «Ну встань, встань же», — начал тогда умолять я себя. «Нет уж, йоги остались в Индии», — разводит обычно руками Волк, когда кто-то заставляет себя сделать невозможное. Но я смогу, мне надо суметь!

Я глубоко вздохнул, прикрыл глаза и на сэкономленных силах рывком заставил себя сесть. Сейчас, товарищ лейтенант, сейчас мы еще и встанем...
Лейтенант оглядел группу, словно спрашивал у подчиненных совета. Все, как один, отрицательно мотнули головой. Я понял, что это приговор мне.
—  Голубев, —  лейтенант был официален:  так,  видимо, ему было легче разговаривать    со мной. Однако все же что-то дрогнуло в его лице, дрогнуло в тот момент, когда я приподнялся и сел,    и Сериков подошел, наклонился ко мне; — Как руки?

Я понимал, что он спрашивает совсем не то, что хочет и что надо, что этим он отнимает у себя, у группы несколько минут времени, и я благодарно прикрыл глаза: «Спасибо, нормально».
—  Нам так бежать еще около пятидесяти километров. Выдержите? — тихо спросил лейтенант.
Нет, больше выдержать я не мог. Это видели все. Впрочем, Сериков и собирался об этом сказать, но вот дал возможность самому принять решение. Что ж, оно единственное.
я все же встал. И вдруг понял, почему так долго! не могу собраться, подчинить себя своей воле.

Торопясь, подошел к Шлыхову, взял лежащее у его ног свое снаряжение. Руки ныли — от засохшей крови,) от пота, но я сам, отстраняясь от разведчиков, застегнулся, заправился. Шикалев молча протянул мне авто мат.
Все, теперь я — солдат! Теперь я вновь пружина. Не такая сильная, как стоящие передо мной ребята, но с автоматам, при ремне никто не будет валяться под деревом, когда другие готовы к бою. Нельзя давать солдату чувствовать себя слабым. Нельзя отбирать у него оружие.

На лице Величанского я заметил не то растерянность, не то испуг. Нет, товарищ сержант, я прекрасно понимаю, что пятьдесят километров в таком темпе я не выдержу. И я с вами не побегу. Не бойтесь, что придется вновь поминутно поглядывать на меня и на часы. К черту эмоции — мы на учениях. И у каждого на них — свои задачи. Спасибо вам, ребята, за все. И — удачи. До свидания.
—  Товарищ лейтенант, только передайте, пожалуйста, во время выхода в эфир, чтобы меня не искали во взводе. А то переполох поднимется, вы же знаете, что первым делом на учениях считают людей и оружие.
Как улыбнулся лейтенант! Словно я ему какие-то важнейшие сведения раздобыл. А Величанский-то, Величапский... Нет, чертовски здорово все же делать людям приятное.
—  Товарищ лейтенант, могу выйти, — даже Фролов подал голос, намереваясь снять со спины рацию.

Сериков согласно кивнул, и связист теперь уже стремительно установил у ног радиостанцию, склонился над, ней.
— Готово. Десятый на связи, — подал он наушники командиру.

Лейтенант присел рядом с Фроловым, заговорил языком цифр и шифра, из которого я понял одно; «карандаш» Г. Ю., то есть солдат Голубев Юрий, находится с группой. Потом Сериков стал слушать ответ, и чем дольше он его принимал, тем шире становилась улыбка. Не удержавшись, он даже подмигнул мне, и десантники озабоченно завертели головами, подвинулись ближе в надежде что-нибудь услышать. Лейтенант наконец встал, передал Фролову наушники. — Вот что, гвардия. Обстановка несколько изменилась. Время выхода в район перенесено, ночевать остаемся...
— Он вытащил карту, долго водил по ней пальцем.
— Ночевать будем... Голубев, три с половиной километра — это ведь Не пятьдесят, да? Или пойдете к своим?
— Куда к своим, на ночь глядя, — не давая мне ответить, встал рядом Величанский.
— Три кэмэ — это не пятьдесят, — повторил он слова командира и дружески хлопнул меня по плечу.