Меня толкают в бок

Меня толкают в бок, и я торопливо открываю глаза: уже? Сосед протягивает мне листок ватмана, и я вижу на нем себя, сидящего ил скамье подсудимых. Вокруг — коровы, за прокурора бык с табличкой: «Племенной». Крыша хлева, где идет суд, проломлена, в проеме остатки моего купола. Рядом с этим рисунком — еще один. Десантник выпрыгнул из самолета, а язык все еще за дверью. Ну, это, конечно, Шура Волк. Здорово, ничего не скажешь.

Наклоняюсь вперед, подмигиваю Третьякову, который не сводит с меня глаз: не обиделся. Мой тезка облегченно вздыхает — карикатуристам хорошо живется среди людей, которые понимают юмор.

Я передаю ватман на соседний ряд, там тоже сбрасывают дремоту, хихикают. И сразу начинают поправлять лямки, устраиваться поудобнее, На учениях    это
верная примета: пошли гулять по самолету карикатуры, — значит, минут через пять площадка, пора настраиваться.

Наконец плавно опускается вниз рампа, раскрываются боковые двери. По салону засвистел ветер, не будешь держаться — унесет. Прогоняю в памяти момент отделения и вижу зеленый свет табло.
—  Ура-а-а! — кричат ребята.
Я их не слышу, я это чувствую по их раскрытым ртам и еще потому, что мне самому хочется кричать «ура».
—  Ура-а-а! — кричу я, бегом устремляясь за исчезающей цепочкой десантников в голубом обрыве под рампой самолета.

Ветер подсекает меня под ноги, перекидывает через голову, бросает вниз, пытаясь расшвырять по кусочкам. Однако ноги и локти поджаты, голова втянута — лечу хоть и не очень эффектно, зато нигде не смогут на мне зацепиться, запутаться стропы. Все подчинено безопасности прыжка, ради этого даже подковы сапогах отрываем. И только одно движение у десантника сидит прочно, наверное, навек: через три секунды правая рука рвет кольцо. Ранец распахивается, освобождая основной купол, и его мгновенно вытаскивает стабилизирующий.
Осматриваю белый свод парашюта над собой, поудобнее устраиваюсь на ножных лямках и начинаю расчехлять автомат.